mk.ru : Московский комсомолец

 Тогда казалось, что вчерашний день будет длиться до бесконечности и никакая перестройка, никакие “происки врагов” не выбьют страну из привычной колеи. Ну “поддемократят” власти систему, устроят очередную “оттепель”, дадут немного свободы СМИ, осудят сквозь зубы прошлое, сделают экономику полиберальней, приподнимут “железный занавес”. И не по доброй воле, а в силу исторической необходимости, подчинившись инстинкту самосохранения. И мало кто предполагал, что советская власть за три дня покончит жизнь самоубийством под меланхоличную мелодию “Танца маленьких лебедей”…

Ранним утром 19 августа, сойдя с поезда №31, особого значения хмурым лицам москвичей не придал. А чего веселиться-то? Моросил мелкий дождь, в столичных магазинах, как и в тамбовских, – шаром покати, на душе слякотно и тревожно. Сдав документы на получение визы в посольство Германии, куда собирался поехать в гости к своему немецкому другу, направился в редакцию “Российской газеты”, с которой сотрудничал с момента ее основания. С порога встретили вопросом: “Как там в Тамбове?” Стал тупо рассказывать о политической обстановке в городе, о ценах на рынке, но меня оборвали: “Ты что, не знаешь? В стране переворот! К центру Москвы движутся танки, Горбачев арестован!”

Августовский канкан

Через полчаса вместе с фотокором "Российской газеты" были на Краснопресненской набережной, у сквера, где стоял памятник Павлику Морозову. Но фигура пионера-героя, настучавшего на своего отца, уже лежала на земле. Скоро такая же участь постигнет и "железного Феликса", который стоял на Лубянке олицетворением режима. Народу у Белого дома было не так уж много. Это 21 августа, когда стало ясно, что ГКЧП переживает агонию, набежали десятки тысяч москвичей праздновать победу. А в первый день путча обстановка в столице была мутной. Подходы к Белому дому перегораживались баррикадами, у здания скапливались люди, готовые преградить путь любому, кто попытается прорваться внутрь. Время от времени из окон Белого дома вылетали листовки с указом Бориса Ельцина и обращением "К гражданам России". Перехватил листовку – обстановка более или менее прояснилась. И тут меня охватил приступ веселой злости: какой-то ГКЧП, уродливый гибрид ЧК и КГБ, нагло вломился в мои планы! А вот вам хрен! Схватил секцию ограды, сваренной из арматуры, и поволок ее на баррикаду. (Кстати, очень удобная вещь для баррикады – надежно держит всю конструкцию.) В толпе метался молодой человек и допытывался: "Кто умеет управлять автокраном? Ну хоть чуть-чуть..." Крановщик нашелся, и вскоре баррикада ощетинилась бетонными блоками.

Прошел слух, что намечен штурм Белого дома. Это сообщение взбудоражило толпу, и мы с тыльной стороны оцепили вход в здание плотной цепью. У колонн появились аккуратные горки из обломков кирпичей, кусков бетона. Мы приготовились отражать нападение, хотя понимали – в случае штурма нас раскидают как котят. Два милиционера, дежурившие у входа, ушли с поста, но через минуту вернулись – уже в бронежилетах, с автоматами. По спине пробежал легкий холодок страха… Но тревога оказалась ложной, и людская цепь на время распалась. У Белого дома встретил знакомых москвичей, с которыми не виделся годами. Узнавали друг друга бурно, даже несколько театрально. В этот момент затертое выражение "все люди – братья" вдруг обрело какое-то сакральное звучание, а размытое понятие "народ" складывалось из конкретных осмысленных лиц.

К концу рабочего дня вернулся в редакцию "Российской газеты". Ее закрыли вместе с другими демократическими изданиями, но сотрудники и не думали расходиться. Тексты для очередного номера печатались на пишущих машинках, расклеивались колонками на больших листах и размножались. Ксероксы работали с максимальной нагрузкой и отключались от перегрева. Молодые сотрудницы обмахивали их широкими юбками, пытаясь охладить технику и привести ее в рабочее состояние. При этом задирали подолы выше нормы, предусмотренной приличиями, но на этот "канкан" никто не обращал внимания, хотя картина была достойна камеры документалиста.

В первом подпольном номере "Российской газеты" публиковались сообщения из Петропавловска-Камчатского, Владивостока, Новосибирска, Ярославля, Брянска. Там местные власти послали непрошеное "новое советское руководство" куда подальше. С горечью обнаружил, что Тамбов среди "непослушных" городов не значится. Переночевав у московской тетушки, вечером 20 августа возвращался домой, прихватив пачку самодеятельных выпусков "Российской газеты". Ее расхватали еще в поезде, в Тамбов привез только несколько экземпляров...

Комитетом по ГКЧП

Город поразил необычной тишиной, настороженностью. Народ в транспорте безмолвствовал, исполняя свое историческое предназначение. Информационную блокаду прорвали телефонные звонки тамбовского депутата СССР Валентина Давитулиани. 19 августа он продиктовал по телефону указ Ельцина и обращение "К народу России". Пока местные власти выжидали, пытаясь приноровиться к ситуации, созданный в этот же день тамбовский Комитет по защите Конституции и демократии по сути дела взял на себя управление городом. Возглавил его аспирант местного пединститута Евгений Старостин. Официальные власти находились в растерянности, поэтому какой-либо явной активности для поддержки ГКЧП не проявляли. А вечером того же дня над зданием телефонной станции полыхнул по "бегущей строке" указ Ельцина. В Комитет позвонили из троллейбусного депо и сообщили, что они готовы начать забастовку. Стоило немалых усилий уговорить водителей отказаться от намерения парализовать жизнь города. 20 августа на областное радио буквально прорвалась народный депутат РСФСР Людмила Кудинова с комментариями о событиях в стране. Она популярно объяснила, что в стране действует преступная хунта, самозванцы посягают на законно избранную власть, на свободу и конституционные права граждан, что их долг – встать на защиту Конституции. Но официальные власти продолжали "мужественно" молчать. Когда 21 августа на площади у Дворца спорта "Кристалл" шел многолюдный митинг в защиту Конституции, свободы и демократии, областное радио дрожащим голосом председателя облисполкома Александра Рябова продолжало вещать о деструктивных силах, которые вносят смуту в безоблачную жизнь Тамбова. Казалось, что по радио звучало очередное постановление ГКЧП, что заговорило взбесившееся лампадное масло. А в областной партийной газете "Тамбовская правда" уже спешно переверстывали очередной номер. Снимали с полос распоряжения ГКЧП, ставили указы Ельцина – перестраивались на ходу.

23 августа 1991 года, когда над столичным Белым домом взвился российский триколор, в Тамбове активисты "Демократической России" закрывали райкомы, снимали вывеску с обкома КПСС. У меня до сих пор хранится историческая реликвия – бронзовый болт с обкомовской вывески.

Партийные чиновники, ставшие в одночасье бывшими, сдавались без сопротивления, хотя и не без истерики. КПСС оказалась на поверку гигантским мыльным пузырем, лопнувшим от самонадеянности. Но щелочные брызги разлетелись далеко.

Из-под обломков

Сегодня итоги августа 1991-го участники тех событий воспринимают с разочарованием. Но оно объяснимо – слишком велики были надежды. Большинство не вполне понимало, что за политическими потрясениями начнутся экономические, что в освобожденные города следом за боевыми частями обязательно вступят мародеры. Те же люди, которые в конце 80-х смотрели на Бориса Ельцина с религиозным обожанием, в середине 90-х будут истерично требовать его четвертования. Но тогда на первого российского президента свалилась огромная многонациональная страна, бывшие советские республики, заявившие о своем суверенитете задолго до путча, ядерные арсеналы, деморализованная армия, продажная милиция, озлобленный голодный народ. Аграрные регионы страны отказывались поставлять продукты и сырье в промышленные центры, институт частной собственности не работал, деньги, растранжиренные государством, обесценились. В этой ситуации нарастающий хаос можно было остановить единственным способом – форсировано запустить рыночный механизм. И выполнить эту неблагодарную задачу пришлось Егору Гайдару. Он понимал, что со своей шоковой терапией не обретет любви народной, которая держалась на дешевой колбасе, пусть даже отсутствующей. Но он оттащил страну от пропасти, куда та катилась. Грубо, некрасиво, но оттащил. Так отец оттаскивает за штаны неразумного сына от края обрыва.

20 лет назад страна пережила буржуазную революцию, плодами которой, очухавшись от первого испуга, воспользовалась партийная, советская и комсомольская номенклатура. До последнего момента ее представители делали "руководящее и направляющее" лицо, но втихаря уже готовили себе запасные аэродромы, чтобы приземлиться на должности управляющего банком, строительным трестом или, на худой конец, руководителя совместного предприятия и приватизировать все, что плохо лежит. А плохо лежало все…

Навязло в зубах присловье, которым щеголяют все кому не лень: не дай вам бог жить в эпоху перемен. Одни называют эту "мудрость" китайской, другие – таиландской, третьи – чукотской, кому как вздумается. Да и откуда такая уверенность, что поговорки – это кладезь ума! В них сгусток человеческих предрассудков, стадная философия толпы. Когда после "ветра перемен" на страну обрушился мусорный ветер непотребства, это лишний раз доказывало, что за декорированным социализмом копилось зло.

И все же моей стране повезло. Мы продолжаем жить после крушения громадной, но неповоротливой и плохо скроенной советской империи, мы сумели избежать полномасштабной гражданской войны, как это случилось в Югославии. Но мы не избавились от фантомов советского прошлого, за 20 лет обросшего мифами, которые не снились даже самым замшелым коммунистическим агитаторам.